Книма на FB

"Колыбельная" Владимир Данихнов

Обложка: Эрик Брегис, Владимир Данихнов

Действие книги происходит в безымянном южном городе, «Южной столице», как называет ее сам автор. Город потрясло появление жестокого серийного убийцы, которого в сети уже успели прозвать Молнией: за один месяц он похитил и убил несколько детей, и у следствия нет ни единой зацепки. Чтобы расследовать это дело в город из С. — Петербурга приезжает известный сыщик.
Множество судеб, сон и явь, переплетутся в этой странной книге, полной мрачных теней и отменного черного юмора.

Рецензии на роман «Колыбельная»

3комментарии

  • Опубликовано 1 год назад

    Не ложися на краю (www.livelib.ru/reader/Lifereader/reviews)

    «Кто же… убил? » — задыхаясь, спрашивает Раскольников в известном произведении. Раскольников, равно как и читатели Достоевского, знают, кто убил, не в пример обычным детективным романам, где этот вопрос является главным. Данихнов же уводит нас от ясности (где мы знаем, кто убивает детей в деревне) к запутанной неизвестности (где мы не только задаемся вопросом о личности нового маньяка, но и с недоумением видим, как расчлененные тела превращаются в обычный мусор). В эпиграфе стоит совершенно другой вопрос: «кто убит? ». Мы знаем, что убиты дети. Или в каком-то смысле убиты все? Всё зависит от восприятия. И ничего не понимать – это нормально. Потому что это не совсем детектив – это сон. Тягучий и запутанный.

    Так же запутаны и герои романа. Они вроде как всё знают – и о смерти, и о бесполезности своего существования – но не знают, что с этой информацией делать. Дети, которые вдруг понимают, что смертны, пытаются это знание прикрыть, сделать вид, что они обычные. Взрослым уже откровенно непонятно, что же им делать (и зачем), и никто не удивляется тому, что одна соседка Нади по общежитию время от времени гладит шершавую стенку. В мире «Колыбельной» такие люди – не «фрики», в неизвестном южном городе (да и за его пределами, что уж там) жизнь течет довольно нелепо, но это привычно, и стиль романа спокойно, без всяких отчаянных восклицаний и ужаса, уволакивает нас по своему течению. От уныния избавляет и прекрасный авторский юмор (иногда — цвета дёгтя).

    Все его действия повторялись уже не первую сотню раз, и Пал Иваныч в иные моменты жизни считал себя роботом, который предназначен для выполнения определенного набора поступков. В другие моменты жизни Пал Иваныч представлял себя цветущей вишней, но не потому, что образ цветущей вишни был как-то связан с его работой: просто ему нравилось представлять себя цветущей вишней.

    Герои видят в своей жизни столько же смысла, сколько и во сне. Иногда они даже откровенно спят – что происходит со следователем Гордеевым под конец романа. Так же, как и во сне, в романе переплетается множество случайных сюжетных линий, а незнакомцы оказываются с кем-то знакомыми. Что не избавляет никого от одиночества. Слово «одиночество» как по волшебству притягивает ассоциацию не только с актуальными социальными проблемами, но и с романом Маркеса. Только одиночество уже абсолютное, никто не может никому помочь, все связи и встречи случайны. Люди от этого счастливы или несчастливы? Автор не дает ответа на этот вопрос и даже не ставит такой проблемы. Одиночество – это нормально.

    Ассоциации с Маркесом способствует и стиль – отрывочные предложения, практически отсутствующие диалоги. И нечто, похожее на магический реализм. Ведь под конец появляется тварь, которая внушает всем самые черные и злые мысли.

    Она берет меня за плечо, подводит меня к кому-нибудь и говорит: это твой злейший враг. И я вижу, что это действительно мой враг, и ненавижу его. Ей нравится стоять у меня за плечом; в ее сиплом дыхании мне чудится запах свежей могилы и разложения.

    Что это, сон? Или сонная реальность? Тварь шепчет очень приятные слова. Она предлагает заснуть, забить на смысл, просто любить себя и ненавидеть других. Слов не разобрать, но автор говорит: «наверное, это колыбельная». Каков соблазн, правда? Избавляешься от ответственности, не нужно искать никакого смысла (ведь сны всегда непонятные), спишь себе. Людей убиваешь. Особенно тех, кто еще не успел уснуть.

    Роман-сон, роман-колыбельную, в котором всё нормально, можно воспринять по-разному. Как вы относитесь к своим снам? Смеетесь над их бредовостью и машете на них рукой? Боитесь омутов-кошмаров и не переносите этой странной бессмысленности? Бессмысленность нашей жизни – это всё-таки нечто само собой разумеющееся или всё такой же острый экзистенциальный вопрос? Хватит ли нам для счастья дорогой сердцу чашечки на цепочке или нужно ждать кого-то в парке, пытаться помочь детям?

    Каждый читатель ответит на эти вопросы сам.

    breg (Автор) на Декабрь 8, 2015 7:07 дп | Ответить
  • Опубликовано 1 год назад

    Пустые люди: «Колыбельная» Владимира Данихнова

    redrumers.com/2015/11/09/lullaby-danihnov/

    Отношения с современной русской прозой у меня никак не налаживаются. А я старался! Стоило взять в руки очередное произведение и немного полистать, как моментально приходило осознание: автор очень, ну прямо-таки изо всех сил хочет быть РУССКИМ КЛАССИКОМ. То есть пишет он не из желания рассказать историю, но из-за мечты стать великим писателем. Что ни абзац, так размышления о глубине русской души, что ни глава, так экзистенциальный кризис и философия жизни. Поэтому и книга Владимира Данихнова приятно удивила.

    Про сюжет с наскоку не расскажешь. Есть русский город, Южная Столица, где живут люди. Ну как живут, существуют, перемещаясь из точки А в точку Б, автоматически совершая правильные движения, прежде чем достичь финальной точки и спокойно умереть. Все они уставшие и безликие. Вот Меньшов, страдающий от собственной пустоты. Вот Чуркин, тихо сходящий с ума после смерти матери. Вот Танич – раньше он убивал детей из благих побуждений, но потом ему это наскучило и теперь он не может найти смысла в жизни. Вот Гордеев, специальный оперативник из Северной Столицы, приехавший ловить нового маньяка по кличке Молния. Но и его начинается засасывать безысходность. Вот студентка Надя. Вот ее брат Юра. Вот водитель автобуса Семен. Вот потерявший дочь Кабанов. Нервный водитель Саша. И прочие, прочие, прочие.

    В небольшом городке сотни тысяч судеб, люди живут сами по себе, не понимая, что тут делают. Маленькие девочки понимают, что родились только для того, чтобы умереть, но для поддержания образа счастливого человека продолжают разговаривать про косметику и мальчиков. Взрослые мужчины понимают, что должны быть героями, но предпочитают красиво врать коллегам о своих свершениях. Увядающие красотки хотят замуж, но не замечают, что их избранники – туповатые кретины со склонностью к насилию. И все эти люди, запертые в собственных головах из боязни выделиться, пересекаются и касаются друг друга, совершенно не представляя, как и почему. И да, не стоит забывать про Молнию.

    Пока я читал «Колыбельную» меня упорно не покидало ощущение чего-то неуловимо знакомого. И не только потому, что с людьми, описанными в книге, я постоянно сталкивался в жизни, и да сам часто думал и действовал также. Лишь дочитав, я понял: все это время Данихнов напоминал мне малоизвестного широкому кругу читателей американского писателя Тима Дорси. Бывший журналист Дорси пишет про Флориду, со всеми ее причудами и безумством. Там, как и тут, хватает каких-то жадных, грубых, глуповатых, но гордых людей, слепых к чужому горю, и постоянно рвущихся куда-то в будущее. Только у Дорси есть вечный протагонист Серж Шторм, у него куда больше книг про безграничный Южный штат и порой он добавляет в финале твист, от которого приятно сосет под ложечкой. Но в остальном, тот же мир и те же люди, только континенты разные.

    В этой универсальности – где бы ни рождались люди, внутри они редко отличаются друг от друга – и кроется прелесть таких историй. Данихнов, в отличие от Дорси, более склонного юмору даже в самых мрачных жизненных ситуациях, чаще оперирует легкой, едва уловимой безысходностью. У него длинные, редко прерываемые абзацы, словно минуты, сливающие в часы, сливающиеся в дни, где персонажи думают, ходят и встречаются. Только автора не интересует препарирование человеческой жизни, к которому так часто склоняются современные авторы, скорее спокойное конспектирование жизни. Во всех деталях, со взлетами и падениями.

    Наверное, именно из-за такой отстраненности сложно сразу привыкнуть к стилю Данихнова. Первые несколько глав на читателя давит мрак и безнадежность жизни в этом сером, задымленном городе. Автор спокойно представляет нам всех будущих «героев», со всеми внутренними пустотами и эгоизмом. Женщины тут глуповаты и покорны, живут в страхе одиночества. Мужчины вечно ищут оправдание своему насилию и дурному характеру «Смотри, до чего ты меня довела», приговаривает один, избивая жену, чтобы потом пуститься во внутренние объяснения, какой он на самом деле хороший человек. И все это давит и прибивает, отчасти из-за постоянного узнавания реальности.

    Только Данихнов не ставит перед собой задачи нагнать безысходности. Это важная часть нашей жизни, без нее никуда не деться. В какой-то момент с ней учишься мириться и медленно, но верно, понимаешь, что жизнь, несмотря ни на что, не такая уж и плохая штука. Особенно это заметно в эпизоде со студенткой Надей в Новый Год – короткий, едва заметный на фоне происходящего момент, но при этом до краев наполненный надеждой и светом. И оттого смотрится еще сильнее, на фоне окружающей его тьмы.

    «Колыбельная» — книга неоднозначная. Кому-то она может показаться слишком мрачной, кому-то наоборот, безжизненной. Третьи, наоборот, будут искренне смеяться над нелепостью жизни. В любом случае, нельзя сказать, что это проходная книга, которой место на запыленных полках в разделе распродаж. Она слишком богатая, чтобы затеряться. Собственно, как и любая, даже самая серая жизнь.

    breg (Автор) на Ноябрь 9, 2015 11:11 дп | Ответить
  • Опубликовано 1 год назад

    Рецензия Сергея Шикарева, журнал «Новый Мир»

    Свинец в груди

    Роман Данихнова начинается как детектив, причем детектив самой мрачной, самой безнадежной своей разновидности — нуар. И зачин вполне соответствует жанровым канонам: в провинциальном южном городе появляется маньяк — серийный убийца, выбирающий в качестве жертв девочек не старше десяти лет. А вскоре на его поимку в город, в контурах которого угадывается хорошо знакомый автору Ростов-на-Дону, прибывает опытный сыщик Гордеев «с самыми широкими полномочиями».

    Однако это всего лишь мимикрия.

    Детективная линия в ходе повествования становится пунктирной, дробится на многочисленные отступления — поначалу разрозненные, но исподволь нарастающие как волна. И вот уже читатель сталкивается с все новыми и новыми персонажами, за каждым из которых (на это автор напирает особо) стоит своя печальная история разочарования, предательства, измены или просто равнодушия. Промеж этих историй все множатся жертвы (хотя к жертвам в данном романе можно отнести всех) и даже убийцы.

    Происходи события в «крутом» детективе (например, Микки Спиллейна — исправного поставщика pulp fiction на книжный рынок, цитата из которого, кстати, подставлена автором в эпиграф «Колыбельной»), кое-кто из действующих лиц давно был бы нашпигован пулями. Свинец в сердцах персонажей и впрямь наличествует, но оказывается там не преступной волей злоумышленника, а житейским попустительством и обстоятельствами быта. Расследование «специального человека» Гордеева, как и вся детективная интрига, ужас убийства — все это отступает на второй план перед заурядной жизнью горожан, низостью их поступков, ничтожностью стремлений, бесцельностью и пустотой существования.

    Да, в романе присутствуют все атрибуты настоящего детектива: расследование, подозрительные лица и даже финальное разоблачение преступника с обязательными пояснениями. Отсутствует главное.

    Функция детектива — восстановление справедливости. А поскольку справедливость предполагает упорядоченность, речь идет о восстановлении нарушенного социального порядка. Того положения дел (применительно к тексту: порядка слов), которое общество считает естественным и которое не содержит угрозы для его, общества, существования.

    Любопытно, что с этой точки зрения изгоями в социуме являются и преступник, и его преследователь. Оба они находятся по ту сторону общественных правил и норм. Неслучайно классический герой нуара — это одинокий злоупотребляющий виски неудачник, на чью долю выпадает едва ли не большее количество страданий, чем его антагонисту.

    Образ «специального человека» Гордеева соответствует канону. И вот неприметный и, казалось бы, необязательный эпизод — его детское воспоминание: «Внизу в стылой воде плавали утки. Гордеев подумал, что они плавают хаотично, как молекулы при броуновском движении. Он отщипнул мякиша и швырнул с моста; хаос немедленно обратился в порядок… Гордеев молча кормил уток; ему нравилось создавать из хаоса порядок».

    Однако в «Колыбельной» порядку и справедливости нет места. Более того, описываемый Данихновым мир изначально несправедлив, неупорядочен и неудобен для населяющих его персонажей.

    И персонажи этому миру под стать.

    Вот Кабанов, который не любит жену и опасается собственной дочки. Он хотел стать кругосветным путешественником, но «плыл по течению жизни с телевизионным пультом в одной руке и бутылкой пива в другой». А иногда бил жену, «но не сильно и без злости, скорее от скуки».

    Вот Ведерников. В прошлом талантливый и многообещающий пианист, а ныне спившийся дворник, свысока посматривающий на окружающих.

    В романе таких «черных портретов» с избытком.

    И, наконец, как воплощение этой раздвоенности — Танич, известный в Интернет, как Солнечный Заяц, отказавшийся от работы на заводе, чтобы убивать детей, спасая их от «кошмаров взрослой жизни».

    «Колыбельная» предусмотрительно и не без оснований помечена значком «18+». Данихнов вообще автор, к читателю безжалостный. Развивая известное определение, можно утверждать, что в его книгах стакан не только наполовину пуст, но и грязен, да и вода в нем, скорее всего, отравлена.

    Впрочем, в живописании и даже некотором любовании «свинцовыми мерзостями жизни» можно увидеть и следование традициям классической русской литературы с ее особым вниманием к униженным и оскорбленным, пьяненьким и мелким бесам.

    Это свойство нашей классики писатель препарирует не впервые. Действие предыдущей его книги «Девочка и мертвецы» происходит в космосе, на безымянной планете, чьи поселения носят звучные названия Толстой-Сити, Есенин да Лермонтовка тож. Героиня книги девочка Катерина (луч света в темном царстве!) путешествует по планете в сопровождении своих мучителей Ионыча и Федора Михайловича. Приятным это путешествие по пространству русской классики назвать, конечно, нельзя, хотя Данихнов и завершает деконструирование предшественников условным и очень скоропостижным хэппи-эндом.

    Отчасти из-за этого безжалостного препарирования того, что классическая литература числит по разряду «высоких идеалов», отчасти из-за несколько отстраненной — matter-of-fact — манеры изложения и негладкой, «угловатой» стилистики, критики и читатели Данихнова не раз вспоминали Андрея Платонова. Параллель, конечно, лестная для ростовского писателя, но на мой взгляд неверная — пусть и небезосновательная.

    Данихнов — представитель уже схлынувшей «цветной волны» в российской фантастике. Той группы молодых писателей, что пришли в жанр, первоначально заявив о себе в сетевых литературных конкурсах короткой прозы — и привнесли в него явные литературные амбиции. Такие конкурсы требуют лапидарности и умения подцепить читателя (он же «эксперт») на крючок эмоций и/или слога быстро и эффективно. Отсюда и умение нащупывать болевые точки, и смещение акцента с фантастических идей или замысловатых сюжетов на внутренний мир персонажей.

    Впрочем, сам Данихнов подчеркнуто дистанцировался от своих коллег «по волне», утверждая, что не знает, что именно объединяет ее авторов, и заявляя, что «писателю и читателю должно быть все равно, что за „волна” и зачем она. Это критики пускай авторов на „волны” делят. Поделив, им легче воспринимать писателей, которых много, а критик один. А вот когда писатель начинает сам себя причислять к какой-то „волне”, появляется повод задуматься. Может, писатель не так хорош; может, он не уверен в себе и на волне хочет выехать к вершинам славы. А возможно (о, ужас!), пытается замаскировать отсутствие литературного таланта, прячась за спины товарищей».

    В наличии литературного таланта Данихнова сомневаться не приходиться. Его голос в «цветной волне» — один из самых ярких и самобытных, к тому же, в отличие от большинства представителей «цветной волны», взывающих к «сентиментальному», он, пишущий о вещах безнадежных, страшных и мрачных, демонстративно сдержан и почти бесстрастен. Именно это возникающее при чтении ощущение безнадежности и непригодности бытия и стало основой для сравнения с Платоновым. Это, и еще болезненная язвительность интонации, свинцовая мрачность взгляда (вспоминаются слова Платонова: «все, что я пишу, питается из какого-то разлагающего вещества моей души»).

    Различия куда значительнее. Платонов выступает демиургом (возможно, что и невольным) нового мира, который строится на развалинах старого — разрушенного до основания, до фундамента, а поскольку Слово — единственный инструментарий демиургов, то мы и получаем эти странные конструкты, эти речевые химеры как материал для постройки мироздания.

    «Уставший предрассудок», «зарегистрированная куча предметов», «нравоучительный звук», «активно мыслящее лицо» — несочетаемые прежде слова формируют новую реальность.

    Данихнов воздерживается от языковых экспериментов. Его слог внешне традиционен: «солнечный свет задушен пылью», «конвульсивно извиваются русла высохших рек», «успокаивающие звуки телевизионных помех», «серая муть наступающего дня». Но традиционность слога еще не означает традиционности подхода. Тем более, при желании в плеяде классиков можно отыскать и другие параллели. Например, Олег Комраков в рецензии на «Колыбельную» вспоминает Хармса и его вываливающихся из окон старух.

    Писатель будто примеряет на себя роль мирового ревизора и оказывается весьма недоволен результатами осмотра, обнаружившего вокруг слишком много абсурда и даже бессмысленности. И эта толика абсурда, доля черного юмора напоминает читателю, что мир, описанный в романе — лишь слепок с реальности, данной ему в ощущениях. Задаваемая дистанция зачастую спасительна.

    Как всякий хороший писатель Данихнов манипулирует читателем. Избранный им способ прямолинеен и прост: ткнуть пальцем в обросшую жирком серой (серый и черный — наиболее часто встречающиеся у автора цвета) повседневности душу читателя, нажать на болевую точку, чтобы выдавить каплю сострадания.

    Отсюда обилие жутковатых деталей, наподобие «отрубленных пальцев, обглоданных лиц», и леденящих сцен.

    Стратегия автора невольно соотносится с одним из эпизодов «Колыбельной», в котором работник морга Петров демонстрирует Гордееву изуродованные детские тела и добавляет «новые жуткие подробности в надежде, что получится расшевелить специального человека».

    Между тем, мотив Петрова прост: «ему нравилось замечать, как содрогаются, видя, во что превратился живой ребенок, даже самые стойкие».

    «Колыбельная» — пожалуй, самый депрессивный, злой и жесткий текст автора. По мере удаления времени и места действия его произведений от родной современности в них становится больше и юмора (неизменно черного), и абсурда. А вот количество «чернухи» заметно сокращается.

    Например, повесть «Адский галактический пекарь», о странном экипаже, путешествующем среди звезд в компании инопланетянки Марины и разумной печки ПОГ-2, несмотря на название, совсем не депрессивная, а абсурдная и даже психоделическая.

    В крупной же форме, вопреки ожиданиям, концентрация характерной для Данихнова беспросветной мрачности не уменьшается, растворяясь в тексте, а лишь возрастает.

    По мере приближения романа к финалу выясняется, что разобщенные прежде персонажи связаны между собой, количество их страданий все множится, а за ними наблюдает «существо огромное и неуязвимое, холодное и мертвое, как космическое пространство, из которого оно вынырнуло». Этот образ опасного божества не раз повторится в «Колыбельной»: «неужели в космосе никого нет, кроме огромного черного бога, который существует среди звезд, глотая беззубым ртом холодную космическую пыль. Он стар и давно сошел с ума и не умеет ничего, только бесцельно передвигаться в пространстве, уничтожая свои давно забытые творения. Он и до Земли скоро доберется, подумал Танич, или уже добрался, и мы живем в желудке у этого страшного существа и поклоняемся его гниющим внутренним органам, потому что ничего другого не умеем».

    А потом Оно и вовсе материализуется в виде «черной твари, огромной как колесо обозрения». Это видение разделяют сразу несколько персонажей «Колыбельной»; снятся им и одинаковые сны-падения в пропасть, из стен которой растут склизкие щупальца. Так в романе приоткрывается проход в какое-то бездонно и отчаянно страшное измерение.

    Черная тварь, напоминающая злого бога-демиурга гностиков, насылает на людей сонное наваждение и олицетворяет расколотое и враждебное людям мироздание. Хаос, для исправления которого нужны усилия, недоступные персонажам Данихнова.

    Угнетающее воздействие романа столь сильно, что даже проблески света в финале «Колыбельной» выглядят нарочитым компромиссом между авторскими интенциями и читательскими ожиданиями хэппи-энда.

    Да и призыв «Колыбельной» пробудиться ото зла — как-то слишком наивен и простоват. Впрочем, это не делает его неверным или менее актуальным.

    Или легче реализуемым. По этому поводу Данихнов настроен вполне определенно. Образ бога вновь возникает в рассказе «Бог жуков» из антологии «Конец света с вариациями», но места на сей раз меняются, и уже человек становится богом для «упитанных черных жуков». Богом не менее жестоким по отношению к своей пастве, чем черная тварь, «огромная, как колесо обозрения».

    Что ж, чтение Данихнова — занятие депрессивное. Оно требует от читателя не то, чтобы мужества, а определенного склада характера. Склонности к упражнению в мизантропии.

    Ведь писатель не знает ни усталости, ни меры в разоблачении человеческой натуры. Он справляется с этим намного лучше сводок криминальных новостей. Его персонажи куда как более объемны и реальны, нежели лица на плоских телеэкранах.

    В «Колыбельной» перед нами предстает целая галерея нелицеприятных и пронзительных портретов. Люди малодушные и жестокие, трусливые, глупые, самовлюбленные, алчные и жадные, безразличные… И они среди нас.

    Они, уточняет автор, собственно говоря, и есть мы.

    Такая позиция, неприглядная, спорная, но последовательная, не добавляет Данихнову популярности и у большинства вызывает реакцию отторжения. Однако сложился у него и свой круг читателей и даже ценителей.

    Приведу в завершение цитату из отзыва на «Колыбельную» одного из поклонников творчества Данихнова, чей блог красноречиво называется «Записки жизнерадостного пессимиста»: «Роман отменный. Давно не получал такого удовольствия. Юмор, конечно, черный. И не всем придется по душе, но я смеялся. Впрочем, у меня своеобразное чувство юмора. Меня и тренд „безнадега” сильно веселит».

    magazines.russ.ru/novyi_mi/2015/3/12shik.html

    breg (Автор) на Август 22, 2015 2:52 пп | Ответить

Оставьте комментарий

Сообщение(обязательно)
Имя(обязательно)
E-Mail(обязательно)
Сайт